вторник, 20 ноября 2012 г.

Освобождение

Красное солнце обожгло холодом, прогулявшись по пустым садам. Федор никогда не любил этого пустого сезона до первого снега, который смягчал слепящую зыбь. По приказу коменданта в каждом доме, где еще оставались живые, монтировали на окнах заморские чудо-жалюзи - покрутишь рукоятку и опустится мрак, повернешь в другую сторону - нагрянет свет призрачный из-за стекла. Федор сам предпочитал (в это пустое время года) мрак, что роднило его, стало быть, с комендантом.

Комендант был немцем из тех, о которых недалекие русские бабы говорили: "породистый". Пожалуй, для них и пень, обмотанный волосами, был бы красавцем. Так или иначе, комендант не любил незакрытых жалюзи и, если кто-то забывал опустить, то с большой вероятностью находил поутру в почтовом ящике повестку на опрос о благонадежности или даже на тесты IQ.


В соседней же со Стохуевым Полем деревне комендантом был какой-то француз и тот, по рассказам мужиков, ничего не делал для еврореконструкции региона, так что оккупант оккупанту рознь и все эти люди в сущности были такими же людьми, как мы, со своими привычками, склонностями и слабостями.

Говорили, что по другую сторону Пустыни осталось мало деревень - то ли ветер не туда подул, то ли еще что, но факт в том, что в тех разрозненных деревнях комендантами поставили сплошь американцев. Этого проверить никто из наших, конечно, не сможет, но, предположим, если бы это оказалось правдой, то получается, что они обустроили своего рода колонию, "остров Свободы" на русской земле. Интересно было бы посмотреть, как под их протекторатом живут деревенские.

Федор в обеденный час вышел из здания, над портиком которого красовалась надпись "Rathaus". Это была резиденция коменданта, у которого Федор числился местным дурачком, благо что немец по-русски понимал весьма плохо. В ладонях Федор сжимал кусок германского хлебо-булочного изделия. Принялся отщипывать на ходу - булка была мягкой и такой нежной, словно впитала в себя колыбельную песню баварской девушки, танцевавшей в бесконечно далекой пекарне.

Отойдя немного, Федор свернул в лавку. Это место он не любил и на то была серьезная причина: в самые первые дни оккупации, когда еще горело небо над Пустыней, хотели его загнать на принудительные работы - пригласили в продавцы. И было нехорошо на душе у Федора от того, что встал он за прилавок в эти тревожные времена, от того, что сытные вещи в сверкающих упаковках видит он, пока, возможно, другая половина его страны все еще голодает, от того, что за сребренники продает потребительские товары нуждающимся. И на третий день рано утром, когда погасли все звезды, кроме Юпитера и Венеры, он решил остаться дома - включил айпад, взял бутылку виски, купленную на заработную плату, и выпил ее до последней капельки. Лег на пуховую кроватку и смежил очи, дожидаясь смертушки. Мечталось ему, что свидится он с темной бездною, услышит последний удар своего сердца. Но сердце стучало и стучало - не было того желанного последнего удара. Потом пришли за Федором - проведали его приставы комендантские, взяли на допрос, Федор же весь допрос плакал безмолвно, от всей души своей сокрушаясь и от страха мучительно изнемогая. Тогда и освободили его от дальнейшей работы, заместо которой выдали пластиковую карточку с начертанным на ней символом Розы Ветров - продался, значит, наш Федор и стал по сути своей натовцем, а продовольственная лавка завсегда ему напоминала о позоре.

Делать нечего - человек слаб, рождается он голым, а впоследствии наготу свою сокрывает одеждой. Зашел Федор в лавку, купил насадку на электрическую зубную щетку. Старой было уже две недели. В таких случаях комендант выдавал кредит, чтобы приучить людей к еврогигиене. Положил в карман насадку и купил еще электронную авторучку. Вещь не особо нужная, но Федор не осмелился уходить без серьезных покупок.

Со дня на день дадут электричество и все те вещи, что были приобретены для стимуляции производства через спрос, заиграют новыми красками.

На завалинке под мутным солнышком нежился Сергей Ильич - деревенский сумасшедший, на деле, конечно, нормальный мужик, хоть и не молодой. Сергей Ильич с деликатной гордостью покуривал причудливую трубку, которую получил от коменданта. Запах фруктового табака разносился далеко по улочке.

-Как дела, Федор? - С улыбкой приветствовал старик односельчанина.

-Идут! - Широко улыбнулся в ответ Федор. Оба засмеялись. Потом старик сделался серьезен.

-Мне сказали, - тихо произнес он, - что половину России сейчас будут переселять к нам...

-Это как? Подселять что-ли? - Федор побледнел и старик неопределенно махнул рукой.

-Не знаю. Просто за Уралом сейчас китайцы, а наши по природе своей чурок не любят. И у меня есть серьезные опасения насчет соблюдения прав человека в китайском секторе.

-Нам повезло, что мы родились в еврозоне. - Пробормотал Федор.

-Это точно. Но то, что я слышал, это еще не окончательно. Понимаешь, мне рассказали, что слышали, что кто-то рассказал, а этот кто-то в свою очередь услышал по радио.

-Угу. - Федор понимающе кивнул. Обоим было известно, что радиоприемник работал только у коменданта.

Дом, у фасада которого Сергей Ильич расчистил завалинку, остался после люстрации да так и стоял пустым со всей утварью. Федор подумал, что это здание само по себе знаменует веху обновления и евроинтеграции, ведь так же бывает и в немецких деревнях, что оставишь дом незапертым и никтошеньки не войдет туда. Конечно, сейчас это была лишь отдаленная мечта, дом же отпугивал сам по себе и, наверное, потому его не трогали. Но заходить не воспрещалось. Кто-то - может бывшие хозяева - оставил приоткрытым окно, а закрывать никто не стал. Может и специально не закрывали - хотели, чтоб побыстрей сгнило все вовнутри и снаружи.

"Да кто же поселится в таком?" - Невольно промелькнуло в сознании Федора и парень ощутил неприятный холодок.

Затем на душе у него посветлело, минутное забвение и чувство обволакивающего покоя: увидел он темноволосую молчаливую девушку Жанну, деревенскую юродивую. Та шла по улице опустив глаза, но не избегая встречи. Глядя на нее, трудно было понять, что должно было происходить в этой головке в первые часы оккупации. Жанна сделала то, чего от нее меньше всего ожидали - рискуя жизнью, она остановила эвакуацию, а затем кружилась, как тревожная черная бабочка, вокруг комендатуры. Ни воды не нужно было ей, ни пропитания, так казалось, лишь бы хоть одним глазочком взглянуть на списки люстрации, а как взглянет, так сразу и говорит: этого в списках нет, и этого, а еще у этого вот схрон потаенный, там дети ихние падальные отродия. Летала-летала и упала, как мертвая, в полном нервном истощении, но зато дело свое, свой долг перед Родиной девица исполнила до конца и от всей своей нескончаемо огромной души.

-Grüß Gott! - Федор приветливо кивнул девушке.

-Grüß Dich. - Та широко улыбнулась, пряча тревогу под блеском очей. Голос ее звучал равнодушно - так, словно прожила она под солнцем не двадцать пять, а все двести пятьдесят лет.

-Могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

-Да нет, дорогой Федор, у меня действительно все в порядке. - Жанна ненадолго задумалась и затем добавила: - Думаю, как мне лучше разнообразить свою половую жизнь - что лучше, взять в дом Франца или Арчибальда? Если, предположим, я возьму Франца, то Фридриха или Йозефа, а может и Игнасио придется вывести во двор. Что бы ты посоветовал?

Федор сложил руки на груди. Он знал, насколько изменилась жизнь девушки за последние месяцы, но мог лишь догадываться, каких трудов стоило лесбиянке заставить себя сожительствовать с мужскими особями. Франц был тем самым жеребцом, которого Жанне подарил комендант, а Арчибальд простым дворовым псом.

-Я бы взял самое няшное... - Неопределенно заметил Федор, пытаясь выгадать время.

-Все с тобой ясно, советчик ты наш. - Девушка невольно рассмеялась. - Лучше признайся, что ты не очень хорошо разбираешься в женщинах.

-Что ж, признаю за собой некомпетентность, но все же смущен, ибо черствость никогда не бывает простительной и уж тем более по отношению к даме. А если спросить у Сергея Ильича, он ведь и наручники достать может - через комендатуру, если что.

-Я подумаю. Спасибо тебе. - Жанна кокетливо повела глазами. - Бывает идешь по улице и все видишь в мрачном свете, а после разговора с тем, кто видел меня еще ребенком, дела видятся вовсе не такими безвыходными.

Проводив девушку взглядом, Федор полез в карман за табакеркой. Нюхнул понюшку, потом еще одну. Помотал головой - аж глаза заслезились. Но не чихнул.

"Слишком светло, пусто, и сердце не поет." - Сказал он себе, но все таки направился за деревню. Комендатура, здание которой было видно с любого конца, следила за активным отдыхом сельчан и настаивала на нескольких часах пешей прогулки. За деревней Федор свернул в чахлый лесок. Провалился в овраг, вылез. Заметил что-то блестящее и осторожно подошел.

Раньше на этом месте бросали мусор - остатки бытовых приборов и всякую хренотень, серую, как и остальная жизнь. Блестящий предмет был брошен позднее других. Федор переменился в лице и застыл над разбитой рамкой. Он покачивался, как живой мертвец, в течении минуты, а затем вдруг заревел и принялся бить по стеклам каблуком. На бледной бумаге розовел, казалось, до сих пор самодовольно косился портрет последнего российского президента.

-Сука, блядь, сука... - Полузабытые слова из давно прошедшей жизни вырывались из легких, стонущих от безысходной тоски. Перед глазами Федора пронеслись жалкие картинки - пластиковые фигурки ужаса, он невольно махал руками, пока долбил портрет, как будто фигурки могли ожить и настигнуть его. Незнакомые слова проклятий, у которых уже не было силы, потонули в мужском рыдании. Покачиваясь на ватных ногах, Федор заковылял куда подальше, а порядочно отойдя - прилег.

Он услышал журчание ручья. Оказывается, лег рядом с родником. Родник обустроили немцы, называли его не то "устранение чересполосицы", не то Flurbereinigung на ихнем.

-Я - с тобой. - Он услышал голос и подумал, что видел сон. Голос этот был хрустальным, как будто сложенным из тысячи интонаций, каждая из которых по отдельности могла бы показаться эхом, затерянным в одном из времен того сна.

-Где же ты? - Федор устремил взгляд вдаль.

-Это я. - Убедительно повторил водопад бездны. Затем добавил: - Не вдали я, но вблизи. Смотри лицом к лицу. Из уст в уста я дам тебе звезду.

Федор обернулся, как научил его голос, к воде, и вот видит из вод поднялась темнокожая владычица источника, вестница долины, рогатая властительница миров. И был человек безродный очарован ее великим очарованием. Мало людей на земле нашей сохранилось и так получил простой Федор шанс инфернальной экзальтации, то есть Aufstiegsmöglichkeit.

-Я дала тебе звезду утреннюю, вечернюю ночную и дневную. И имя нарекаю тебе от своей фамилии. Ты, бывший без рода и племени, мой верный древний русич, я горжусь тобой и обожаю тебя, ты будешь со мной.

Бывший Федор прижался губами к ее мертвоточащему рту, медленно сполз в воду и превратился в каменное изваяние. С того камня начиналась земля русская.

См. тж. трактат "Как обустроить Россию"
и трактат "Удар"
и донесение "Веселый и мертвый" о времени, когда после освобождения было воспитано новое поколение.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

 

Поиск

D.A.O. Rating