Стройное Умозаключение

Пожалуй, наибольший ужас среди противника сеяла не подавляющая военная мощь - ее то как раз можно было "забыть", как бывает забывается боль, делающаяся невыносимой. Более всего врага пугала не мощь, а имена, которые присваивались единицам флота. Во всем этом виделась дьявольская (какой она, разумеется, и была) изобретательность, на фоне которой бортовые обозначения вроде "Мудрости Сороконожки" или "Волнения Тараканов" казались не слишком уж и странными.

Хотят ли прусские войны?

Кенигсбергский старец, впрочем, не тот, о котором вы подумали, калининградский пенсионер шагал по заболоченной местности, потеряв ориентацию в том, что еще совсем недавно казалось пространством. Стрелка компаса, на которую он глядел с некоторой отрешенностью, не то чтобы бешено, но неуклонно вращалась вокруг своей - ну ясно, что не чужой - оси.

"Хотят ли прусские войны?" - В унисон стрелке крутилось в сознании пенсионера.

Кораблик

Кораблик - В некотором отдалении от знаменитого острова собак расположена суша вулканического происхождения, попросту - погруженный в мрачные воды океана вулкан... - Волею судьбы незадачливый путешественник оказывается пленником на заброшенном берегу богом забытого острова мертвых. После восьмидневного путешествия по кругу путник встречает группу островитян-флороцентристов, которые помогают ему преодолеть труднопроходимые джунгли и достичь загадочного города, в котором нашего героя ожидает качественно лучшая жизнь.

Летучий Русский Корабль

Летучий Русский Корабль: история фрегата-призрака - в 1854 г. со стапелей санкт-петербургской верфи был спущен на воду парусный фрегат, который в начале семидесятых годов того-же столетия совершил беспрецедентное плавание к берегам южного полюса. В эпическом повествовании на страницах тоталитарного культа Кобылы Девяти Горизонтов www.equaelita.com мы проследим за путешествием фрегата и членов его команды.

Ночь, блудница, фонарь, альптека

"Откровением для меня было то, что вещи, оказывается, имеют не только свое начало и конец, но и промежуточное бытие, протянутое наподобие той веревки из окна в окно, которую используют на узких улочках, дабы зрение застилалось то мокрыми полотенцами, то сухими пододеяльниками и лифчиками.

Мгновенная ясность сковала члены мои и я пришел в ужас, поняв, насколько естественнонаучно объяснение философской тайны, открываемой в протяженности вещей. Суть приземленности взглядов человека, который отягощен вещами, состояла в том, что он физически не мог достичь взглядом своим нуминозного неба. Предметы, сохшие на веревках, были безжизненными оболочками. Чтобы увидеть за лифчиком на веревке не то чтобы небо, а славно оформленную грудь, приходилось быть поэтом или владеть искусством живописания.

Но овладевание этим искусством считалось у нас благодарным занятием, поскольку тот, кто видел грудь, постигал и забвение, он витал в грезах и, как всякий витающий в грезах человек, не замечал того, что находилось впереди. Загроможденные улицы отныне не смущали способного ученика.

Была у протяженности вещей и другая сторона - как и положено оборотной, она была зловещей. Тленность вещей некоторым образом неравномерно распределялась между ними. Я помню десятки перьевых авторучек, которые поломал я в бытность свою гимназистом. Мне видятся свечи, остатки которых... остатки которых переживут меня и сыновей моих. Бросьте этот остаток - восковую бляху в угол дровяного сарая и там, между пауками, она обретет протяженность в достаточной мере великую, чтобы с нашей точки зрения еще и увеличиться до масштабов вечности.

Ночь, блудница, фонарь, аптека, говорю я себе и с пониманием прикладываю палец к точке на лбу. Вон тот фонарь живет под острием домоклова меча. Кто знает, когда и где возникнет в человеческих умах помысел поменять все фонари, снести старые и поставить на тех же местах совершенно-совершенно другие? За исключением этой неопределенности, существование фонаря для нас определенным образом тождественно присутствию самого окружающего мира - "природы", "Земли" и других вещей, с бытием которых до и после нас мы не беремся спорить.

Когда меня здесь не было, он с тем-же блеском небесного спокойствия глядел на пустоту. Сегодня он моргает мне с той-же миной, а завтра - что завтра? Мы не знаем этого, а уж фонарь-то знает, поверьте моему опыту, моему знанию вещей. Он знает и он уже существует - именно так существует, как должен это делать знающий, бывший в будущем и в прошлом одновременно и все повидавший.

А аптека? Стеклянное храмовище в ночи переливается, как солнечное масло. Абстрактный дом химии и причудливых людей, спешащих протереть вам очки и поцеловать каблучок. Однажды я зашел в аптеку и преподнес служащим там людям туфельку с просьбой посмотреть... Видите-ли, моя спутница жаловалась на неудобство в стопе, словно бы гвоздик вылез из становища туфельки и проколол своим острием нежную кожу. Я искал лавку сапожника, а попал в аптеку, и что бы вы думали, на мою просьбу там ответили полным, единодушным согласием.

А ночь? Она окутывает ту-же аптеку - тот домик света, нетленный сосуд блудодеяния и запретного самочувствия. Она длится точно так же, как текущий миг, когда вы спрашиваете себя, а кончится ли он и есть ли выход. Она кончается, сменяется утренними сумерками, но день обманчив, потому что верю я - вернется ночь, чтобы наступить на всё. Она знает то, что будет - ее протяженность охватывает пространство куда дальше фонаря. Не будет уже городских стен, не будет деревьев и трав, только легкий ветерок в вакууме пролетит над живописным краем кратера, не будет звезд, но ночь наступит, а потом сменится утренними сумерками.

И поверите-ли, когда я все это осознал, то понял, что к этим пунктам и нужно устремляться всей душой, всем сердцем, стараясь вжать в каждый удар всю силу собственной убежденности, проникнуть в сердцевину сердечного течения. Оттуда, сказал я себе, ты найдешь выход в протяженность вещей, станешь таким же длинным и бесконечно живучим.

Рядом с аптекой и фонарем каждую ночь раскидывала свои ловчие сети одна блудница. Я знал ее еще вот такусенькой и от того мне было так горько сознавать, что она принадлежит вечному континууму, а сам-то я не принадлежу. Тогда возжег я свечу, изготовил немало восковых бляшек для накопления силы вечной, сломал несколько перьев, вдребезги разбил часы. И стало пусто в жилище моем - пусто и темно. А как тихо!

И возлетела блудная красотка к самому моему окну, влекомая природной интуицией, роднившей все те вечные вещи между собой. Они ведь были соединены в одну сеть, чутко реагировавшую на нас тленных и дрожащих тварей. Полюбопытствовать, стало быть, прилетела к окошку и вошла в мою жизнь, как луч тревожный, мятежный. Села у камина, который давно уж источал лишь промозглость из нутры своей.

Зажги, говорит, камин, зажги камин. И были в ее словах нотки, которые пугали меня, как будто это фонарь обращался ко мне или ночь со всеми ее тайнами да жуткими закоулками. Я зажег камин и тут все понял: из страшной проруби вынырнул в свет и увидел, что блудница неотсюда. И ночь была неотсюда. Все вещи были неотсюда и планета наша была вовсе не планетой.

Позволь погрызть колено твое, говорит она, позволь насладиться плотью твоей. И было в словах ее что-то, чему нельзя было не довериться - так хотелось доверить этому даже самое родное, самое близкое, что было на душе. Конечно, говорю, погрызи, милая, но не чашечку коленную. Хочу я более глубокого познания - проникни коготками в грудь мою и набери пригоршню сердечной мускулатуры, соедини руку твою с током кровей конечностей моих.

Не справлюсь одна, надо позвать товарок, говорит она мне, а еще лучше тебе отправиться на наш корабль. Я был готов к такому повороту, но мог лишь догадываться о месте расположения корабля. Тогда я, конечно, еще не знал, что он все время на виду - замаскирован под солнце - летает над нами, вертится, как птичка. А теперь знаю."

Закончив свой рассказ, подвижник победоносно уставился на меня своими ясными глазами, казавшимся еще более огромными от того, что лицо выглядело исхудавшим. Блудницы, извивавшиеся у его ног, ловили каждое слово, обмениваясь многозначительными щелчками и переливами высокочастотного свиста. Его ладони покоились на их мускулистых спинах и поглаживали блестящие хитиновые бедра, которые, казалось, подавались навстречу прикосновениям, как кошачье-собачьи хребты.

Город, пустыня и остров

В статье о городе, пустыне и острове мы рассмотрим полярность города и острова, вкратце коснувшись басен последних тысячелетий, смешивающих в когнитивную разруху все возможные парадигмы, если только они имеют какое-либо отношение к "иному миру".

Ковчег-призрак

Всекосмический флагман на полных парах влетел в наполненную зловещими звездами бездну. Эти звезды были маленькими злыми глазами, высовывавшимися из-под кустов, из-за разрушенных каменных стен, если что-то такое существует в бездне, из-над пластинчатых или пластинообразных хлябей, о которых хотелось бы сложить отдельную песню.

Ударная мощь флагмана... На этом тоже надо бы остановиться подробнее, ведь флагманский корабль могущество свое обретает силой штандартов, несомых им. В свою очередь несомы они им в силу определенных конструктивных достоинств, которые, однако, с успехом могут быть подменены недостатками. У флагмана не хватает умственной трезвости узреть за роскошностью форм нагую расстановку приоритетов.

Что остается от флагмана без величавого строя, в котором устрашающе идут ударные силы, корабли поддержки, кластеры башен уничтожения, бесчисленные орды подкреплений и разменных монет, целокупный план коих способна узреть только прозорливость высочайшего генералитета.

И вот этот флагман на всех парах, имея триллионы световых лет под килем, влетает в осиное гнездо, допуская еще одну типичную ошибку, потому что он не является средством разведки. Итак, вселенская пыль быстро разъедает его. Опьяневшие от невиданной удачи пираты с чудовищным хохотом, со страшным заунывным, зацикливающимся в невыносимые куплеты пением отдирают от бортов крупные элементы драгоценных металлов. Из ниоткуда высовываются тысячи рук, выползают щупальца, срывая с онемевшего капитана фуражку.

Команда забаррикадировалась в трюме, закрылась от всех этих невзгод и предалась распутству с искусственными женщинами, что ходят между рядов пирующих и говорят "мир, мир", но сами не пригубят.

Так флагманский корабль превращается в ковчег-призрак, в ковчег-призрак.

Мары и корабли

Статья "Мары и Эльфы" дополнена параграфом "Мары и корабли", в котором намечаются аспекты корня "нав", проясняющие его тесную связь с концепцией метафизического ужаса. В тексте рассматриваются популярные ныне понятия "корабля-призрака", в которых находят отражение архаические представления о внешнем мире, являющемся территорией духов.

Флагманский корабль Зигфрида

Гудрун стояла на носу и смотрела на волны холодного безграничного океана, напоминавшего рисунок пером - рисунок сумасшедшего художника, погрузившегося в тягостный бред, из которого нет возврата - он наносил тонкие линии и точки одну за другой, день за днем, месяц за месяцем, накладывая невесомые штрихи-паутинки, в беспорядке которых временами вспыхивала фотографическая четкость, но тотчас гасла, утопая в багровых сумерках. Зигфрид пригласил ее на корабль, увидев в ней великое предзнаменование несчастья, поразившее его до глубин души.

"Пройди-же вдоль палубы, покачивая блудоносными бедрами, и постой на корме, тряся юбкою проследуй к носовой части посудины, ибо не было еще такого у нас, чтобы принималось кораблями общество трутней."

"Каких трутней?" - Лицо Зигфрида исказила боль непонимания, тяжелый мыслительный процесс сверкнул по нему, как озарение молнии, и окаменел. Такими-же каменными были его усы и борода, оставлявшие на пальцах кровавые изъяны и полосы.

Как серая скала он висел на штурвале.

"Гудрун-Гудрун, стоишь ты на носу, и красивы следы трассирующих пуль вокруг тебя, круги на воде от прямого попадания бомб сладки, как чайная ложечка, которой кушали мед. Вот японский сверхвуковой самолет ударяется о недвижимую твердь, гудящую от удара, как колокол, он подпрыгивает тридцать восемь-тридцать девять раз, делая на воде блинчики; восемьдесят четыре-восемьдесят пять гудят весьма одуряюще, подобно шершням в разливах волос твоих, напоминающих ветряницу пшеничных полей или лесной сон полудня-полуночи."

Седина рано тронула волосы Зигфрида - ему было сто четырнадцать, когда телом уже напоминал стопятнадцатилетнего. Раньше он безбоязненно отходил ко сну и дремал как котенок на раскладушке и внутри печной трубы. Потом он стал думать, что назавтра не нужно будет просыпаться и это приободряло его перед каждым сном, пока не вошло в привычку - и тогда сделалось безразлично, прежде чем не обернулось другой своей стороной, которая, впрочем, тоже вошла в привычку и стала безразличной, а затем в стремлении изменчивости дней и ночей приоткрылась третья сторона - он понял, что погружаясь в сон, неизменно стареет, его курительная трубка разрушается, пока он спит, а жестокая рыба-прилипала разъедает стаей своей донные области корабля; с каждой секундой уходит все, что есть сейчас, да само сейчас ускользает, наподобие медузы, которую хотели высушить на память и положили на песок. От этого вся жизнь его наполнилась ужасом - им был на субатомном уровне пропитан весь процесс неумолимого ускользания, и даже если Зигфрид избегал сна - он научился вообще не спать - мгновения случайных задумчивостей или непроизвольных, а то и рутинных жестов выворачивались мучительной изнанкой своей - кровоточащей изнанкой ускользания, затухания и деградации.

Это выглядело как ребячество, юношеский идеализм, и матросы высмеяли бы Зигфрида, но он чувствовал, что все они когда-нибудь исчезнут, а с другой стороны каждый останется в одиночестве. Эти две трагедии не давали ему покоя и нередко, оказываясь в совершенно пустом зале трактира какого-нибудь богом забытого порта, он боялся повернуться спиной - пустые места вообще-то пугали его, а иногда он путался в них и испытывал сожаление о будущем тех темных сгрудившихся за стойкой фигур, которых кроме него не видел никто.

От терзаний он обратился к бутылке - тогда ему было девяносто - и научился возвращать время, но только на полдня. Долгие недели проводил он за бутылкой рома, которая вновь и вновь становилась полной, но возвращаемое утро на самом деле не было вечным - оно продолжало ускользать. "Ах если бы мгновение остановить, - твердил Зигфрид, изрыгая выпитое за борт, - но не теперь, а ближе к концу месяца, когда я буду себя лучше чувствовать."

Однажды, выпив еще немного той сладкой водички с легким привкусом не то древесины, не то сухофруктов, Зигфрид увидел на борту своего корабля дверь, которой, однако, не было на плане эвакуации. Зайдя в дверь, он очутился в лесу, где после выяснения отношений с дикой природой встретил Гудрун. Она напомнила ему Махасукхадакини, хотя по происхождению была из троллей и среди тех выступала, будто пава, в час ночи на лунных полянах росла, как лилия среди кустов белой и сиреневой сирени.

Мало сказать, что Зигфрид не сразу заприметил Гудрун среди цветущего многообразия форм. Он оказался в окружении белого шума, наполнявшего его трепетом. Терпкие ароматы трав, могучие запахи стволов, благоухание вспоротых областей земной коры были неотделимы от рева многомиллионной армии живых существ, от падавших в томительном мареве лучей солнца и луны и от тихого ветерка, от ощущения сломаной ветки под подошвою парусиновых бот; разъяренная хроматика стояла вокруг, подобно стенам воды, окружающей судно, летящее в водоворот.

Если бы Зигфрид обладал выдающимися когнитивными способностями, он мог бы заметить в непрерывности склада окружающей среды регулярную неравномерность, которая выражается через изменение коэффициента преломления всех волн, упорядочивающееся вдоль граней своеобразных ячеек. Ячейки эти вибрировали и вращались вокруг осей, формируясь вокруг Зигфрида в подвижную сферу. Модуляции их колебаний представляли собой видимо бесконечную систему матрешек, несущая-же частота граничила с Бездной, лежа на той как кисея безвидного тончайшего мрака.

Он увидел вокруг себя крапивные деревья, а углубившись в чащу их, нашел предупреждающую табличку, подтвержденную грозной девятиконечной звездой, в лучах которой гнездились буквы энохианской азбуки, а вокруг были выгравированы растения паразиты, одной капли сока которых достаточно для удушения жителей поселка городского типа:

"Не тронь меня рукою за листву и за ствол, но можешь взять за корень, который не ужалит тебя, и пересадить туда, где меня еще нет. Пусть в огороде твоем продолжу я свой род."

Разглядывая красные красные строки, доминировавшие во всей композиции и выстраивавшие вокруг картину лесной дикости, Зигфрид задумался и подпустил почти вплотную к себе какое-то движение, а когда почувствовал его, резко обернулся. Перед ним, а точнее за спиной у него находился старик, внимательно и шевеля губами читавший надпись. Ему было не менее девятисот лет.

"Как-же отвратительны старики! - Невольно покачал головой Зигфрид. - Они подобны неприятным паукам или бледноватой живой слизи океанских глубин или тем жутким розовым грибам, похожим на взбитое прогорклое масло. Дотронуться до них нам невозможно."

-Молодой человек, - по-старчески уверенно качая головой, молвил старик, - посмотрите на мой живот.

С этими словами он задрал грязную рубаху, выставляя напоказ белое, немного мокрое от пота морщинистое пузо, а затем похлопал по нему ладонью.

-У меня он такой отвисший и дряблый потому что я люблю покушать жирное.

Старик причмокнул губами, как это делают умудренные жизнью люди, и в голосе послышалось выразительное придыхание:

-У меня и пальцы-то все в жиру. - Он вытянул трясущуюся ладонь и помахал перед лицом Зигфрида, демонстрируя до мяса остриженные ногти.

-А знаете почему? Потому что у меня дома есть такие большие-большие куски жира и стоит мне захотеть покушать, я мну их пальцами и вдавливаюсь лицом, а потом катаюсь на животе по полу.

Старик еще раз покачал головой и вздохнул, укоризненно глядя на Зигфрида.

-У меня и лицо все заплыло. - Продолжил он спустя минуту, поворачиваясь таким образом, чтобы показать сползающий на грудь потный зоб. - И половые органы у меня втянулись в тело, на самом деле образовалось нечто вроде влагалища, но это наверное оттого, что я очень стар.

Старик цокнул языком и поджал губы, пытаясь расстегнуть пряжку ремня.

-А ноги у меня тоненькие, на них не откладывается жир, поэтому я выгляжу как пузырь на гнойных палочках-растопырках. Кстати, желудок у меня слабый и кишечник не удерживает жидкостей, которые сами по себе сочатся из него наружу. Вы наверное заметили, что от меня пахнет и подумали, что перед вами нечистоплотный человек, но это не так...

Внезапно старик замолчал и уставился куда-то вбок. Выражение его лица менялось. Он оставил пряжку ремня и опустил рубаху на живот.

-Знаете что... - Он подозрительно посмотрел на Зигфрида. - Я думал, что встретил хорошего, доброго человека в лесу и хотел пригласить к себе. По праздникам я делаю такие пирожные, что просто уму непостижимо, из куска жира и большого количества сахарного песку. Из уважения хотя бы к старому человеку вы могли хотя бы кивнуть головой один раз хотя бы, но вы-же ненавидите меня и ненавидели с самого начала. Я оставляю вас тут одного и ухожу.

Сказав так, старик нагнулся и стремительно побежал, а спустя несколько секунд исчез в чаще, которую, как видно, знал как свои пять пальцев.

Пока он исчезал, что-то пришло в движение, словно это не старик преодолел некое расстояние, давшее ему возможность потеряться из виду, а само пространство провернуло невидимые ячейки свои, приоткрывшись таким образом, что пластины эти по-иному преломили то, что скрывалось там, ну а то, что там скрывалось, было похоже на то-же самое. Тем не менее, старик исчез за этими занавесями, юркнув в какой-то уголок декораций, и они закрылись за ним. Движение этих ячеек сопровождалось гулом, от которого по коже пробежали мурашки.

Зигфрид почувствовал это и оступился, рукавом невольно задев ветку крапивы, покрытую крупными шипами. Придя в соприкосновение с шелковой тканью кафтана, шипы изодрали ее в клочья, а Зигфрид удрученно покачал головой.

"Какой ты дурак, что разодрал кафтан." - Подумал он.

"Ты такой-же неуклюжий, как мужик, запрягающий телегу с одной оглоблей." - Это витало в воздухе. Птицы неожиданно замолчали, а в стволах что-то потрескивало и в этот момент на сцене появилась Гудрун. Как оказалось, она была существом достаточно сложным, экзистенциальные циклы которого заставили бы поежиться даже самого отпетого покойника, то есть такого, который был лучше и надежнее всех отпет, в результате чего достиг освобождения.

Половину жизни Гудрун имела формальное воплощение в виде строгих геометрических фигур, образовывавших матрешку, в центре которой находился изначальный Хаос. Она развивалась из протовибрации, производясь через границы гравитации, звука, электромагнитного излучения, теплоты и света, формируя образчики сути вещей, отражающейся в ячейках, которые фактически представляли собой одну из стадий ее манифестации. Другую половину жизни она питалась пустотою. Третью половину жизни она производила дрожь, накладывающуюся на ее несущие частоты. Но все три половины представляли собой только одну росинку в поле, на которое опустилось облако небытия - ее нежизни, на фоне которой сосуществовали десятки, сотни, а то и тысячи половин, складывавшихся во флагманский корпус.

-Зигфрид. - Сказала она, разворачиваясь и сворачиваясь ромбами объективной реальности. - Послушай, ты только что подумал об очень важных и серьезных вещах, но ты еще не знаешь всей правды. То, что ты назвал себя дураком и обвинил себя в том, что сделано, сделано по моему желанию, ибо ты выбран моим фаворитом, моим флагманским проектом номер один, тебе будет дано место в следующей фаланге за сумасшедшим стариком и другими производными моего легкого сна. Я обещаю остановить мгновение, как ты этого хочешь, и тебе откроется вечное блаженство вместе со мною, в виде одной фасеточки-придатка в матрице моего восприятия. Хочешь-ли ты служить мне фотоувеличителем, да или нет?

Зигфрид нахмурился и кивнул. Его завораживал таинственный полумрак обещанного и он знал, что этот шанс слишком несовместим со смертностью. Ему больше не нужно будет умирать.

-Тогда я приму эту обворожительную форму, - жмурясь от удовольствия сообщила Гудрун, - а всех матросов твоего корабля придется убить. Это необходимая первая жертва в горнило моей божественности ради причинения великого вреда, за который многие, о очень многие будут винить себя. Сладостно пей нектар огорчения, причиненного тысячам живых существ, пригубляй жгучее вино из остатков бокала моего, и тебе больше не нужно будет ничего, кроме меня.

Ростральный зал

Сегодня привели на допрос мужика, что пробовал прорваться в ростральный зал, прослышав где-то, что через него, де, любой простолюдин перейдет от этапа подготовки к непосредственному следованию по Пути.

см. далее Донна Изабель - документы по делу отца Отто