Живые статуи

Жанна работала живой статуей из тех, которые встречаются в пешеходных зонах всякого старого европейского города. Но в ее случае работа была не пыльная - нет, она, конечно, была пыльная, но не уличная. Не подумайте, что Жанна трудилась в каком-нибудь кафе. Она девушка серьезная и сразу в поисках работы направилась в церковь.

Так и получилось, что она официально стала значиться в церковно-приходских девушках. Вам они известны, наверное, из русской поэзии. Девушки, поющие в церковном хоре, появлялись рядом с Жанной, но сама она так никогда и не свыклась с мыслью о том, что между ними есть что-либо общее.

Летучий Русский Корабль

Летучий Русский Корабль: история фрегата-призрака - в 1854 г. со стапелей санкт-петербургской верфи был спущен на воду парусный фрегат, который в начале семидесятых годов того-же столетия совершил беспрецедентное плавание к берегам южного полюса. В эпическом повествовании на страницах тоталитарного культа Кобылы Девяти Горизонтов www.equaelita.com мы проследим за путешествием фрегата и членов его команды.

Скромная надежда за кипарисовым порогом

После того, как дорога, повторявшая замысловатые изгибы долины, совершала последний поворот, перед выходом на бескрайние пастбища нельзя было не заметить табличку, надпись на которой гласила:

"Сюда входящий, прими в дар скромную надежду."

Табличка, а скорее монумент - из тех, что украшают подъездные пути среднего размера городов - этот монумент представлял собой мозаичное панно на массивных опорах, и лишь подойдя вплотную можно было убедиться в том, что все это было сделано из плотного картона, столь искусно покрытого толстым слоем краски, что трещинки на ее поверхности и создавали полную иллюзию мозаики.

-Мы могли бы обратиться за помощью вон к тому пожилому крестьянину. - Сказал кто-то впереди и добавил: - Он не похож на того, кто раздает дары, но может посоветовать, куда направиться дальше.

Сколько бы я ни озирался по сторонам, никакого крестьянина... Эта загадка вскоре разрешилась сама собой, потому что, стоило сделать шаг за невидимую линию, которую, как нам объяснили позднее, местные именовали кипарисовым порогом, и метрах в полустах появлялась роскошная изба, у околицы которой стоял крестьянин, которому перевалило за пятый десяток. Он был одет в нарядную белую косоворотку, седая борода же доходила до пояса. В зубах старец сжимал глиняную трубку, а в пальцах держал уголек.

Необычное это явление настолько завораживало, что трудно было удержаться от того, чтобы, помедлив на невидимом пороге, не сделать несколько шагов назад, а затем вперед, добиваясь мерцания фигуры человека и его избы. Как оказалось, медлить не было причин, потому что по мере движения появлялись и другие фигуры, остававшиеся на своих местах от двух до пяти минут, а потом рассыпавшиеся в пыль.

Так, например, Сергей Анатольевич, сжимавший в руках портативный сейсмограф, обратил мое внимание на "крестьянскую девушку".

-Это служанка. - Поправил я его, потому что не мог без боли слышать ошибки, основанные на недостатке гуманитарного образования.

Действительно, перед нами была служанка, которая, по местному обычаю, в первые дни февраля месяца, освобождалась от годичной повинности вместе с батраком, работавшим на одном подворье с ней, и получала трехдневный отпуск, в ходе которого вместе все с тем-же батраком танцевала на площади вокруг фонтана без одежд, стеснявших освобожденную жизненную силу.

Обе стройные фигурки при ближайшем рассмотрении были покрыты мелкими пятнышками, как часто бывает у людей, целый год не снимающих душного платья. На совершенно бледной коже наблюдались микроскопические язвочки и порезы, очевидно, возникшие в результате соприкосновения с дикой средой уже после освобождения.

Именно в эти дни стройные тела служанок наполнялись теплом на целый год вперед. Немилосердное февральское солнце впитывалось каждой клеточкой тела, но в результате подморозки некоторые клеточки выходили из строя и "взрывались", награждая служанку столь безобразными на взгляд просвещенного европейца шрамами.

Прежде чем изба и пожилой крестьянин у околицы полностью рассыпались, я успел заметить, насколько качественной была постройка, отвечавшая самым высоким требованиям традиционного строительства. Благодаря десяткам резных "полотенец" дом напоминал хорошо экипированный корабль, одним своим видом вселяющий панику в неотесанных цивилистов побережья. Что касается конька крыши, то он не рассыпался вместе с избою.

Это было одним из самых удивительных явлений, что я видел за последние годы: две гиноморфные фигуры с обеих сторон крыши выгибали заостренные груди, ловко позиционируясь вдоль невидимой дуги, проходившей через избу и касавшейся земли. Когда изба рассыпалась, дуга принялась медленно сворачиваться в спираль и, когда концы ее подошли вплотную друг к другу, обе ростры соприкоснулись не только кончиками пальцев, но и взглядами. Они парили метрах в двадцати над землей, так что казалось, будто облако пыли, оставшейся от избы, ниспадало с них.

Пыль исчезла бесследно - благодаря умеренному применению субатомной диффузии, она была поглощена сочной травой пастбища - травой, которую спустя несколько секунд примяли тяжелые копыта низринувшихся с высот сомкнутой дуги ростральных дев - владычиц нави. А в том, что под тяжестью их застонала бы даже самая стабильная почва, не было ничего удивительного, ведь и струящийся в ладной картине тополь по сути дела весьма тяжел, а что до легких кораблей, пролетающих над волною, то их водоизмещение катастрофично... Катастрофично, как тот сновиденческий эффект, приводящий к явлению невероятно большого из невероятно малого.

С легкостью балерин касались они тверди, но под каждым прикосновением обмирали сердца бесчисленных живых существ, в то время как плоть под давлением неподъемной массы прорывалась и из порезов казались клейкие розовые червячки, замиравшие то тут, то там.

Эти ростры стояли перед нами, а в голове крутилось:

"О боже мой, ведь еще не просохли следы наши и позади кипарисовый порог - только протяни руку и достанешь. Что же тогда за таинства существуют среди этих пастбищ вдали, вдали, в том тянущем мареве, из которого уже не будет пути к началу?"

-Что тебе милее всего? - Обращались ростры к кому-то из нас, повергая остальных в замешательство. Здесь была смесь зависти и гордости за представителя нашей экспедиции, избранного в ответчики.

"Почему не я? - Пульсировало в сознании. - Все эти хорошие вещи, что они делают, почему не со мной?"

Колесо фортуны собирается долго, а ударяет стремительно. Большой зверь летит быстрее мелкого, но засчет масштабов его движение прослеживается дольше. Приходит час, когда ты не видишь товарищей своих, с которыми явился в запретные земли русалок. Ты не знаешь, что с ними стало, и стало ли, и все представляется тебе в столь странном, необычном свете, что ты даже не берешься собрать разрозненные впечатления в единую мелодию.

-Что тебе милее всего? - Когда этот вопрос обращен к тебе, ты сознаешь, что всегда чувствовал в нем подвох. Его абстрактность завораживала, но теперь та ворожба кажется ребячеством - фокусом факира с точки зрения посвященного в настоящие таинства. Ты видишь факира с балкона гостиницы, где в томительном вечернем полусне мысль течет пряно и жгуче, и мысль эта не является твоей. Теперь ты знаешь, что вторая часть вопроса ускользала от посторонних, бросавших завистливые взгляды на своего товарища.

-Что тебе милее всего? То или это? - И в словах их раскрывалась бездна - абсолютно черный Хаос, сверхпорядок... Предметы этого опроса были перечтены, раз-два-три, до тысячных разрядов, до бесконечности - они были учтены и расставлены по местам в кунсткамере кромешного мрака. Мы всегда закрывали на них глаза, но свет дневной покинул нас и теперь мы видим, что нет в бездне ничего, что не было бы определено от начала до конца.

-То или это? - А я услышал: "Ты можешь надеяться отдать свою жизнь ради нас, чтобы мы существовали, чтобы стояли вот тут, чтобы нас было везде."

"Хорошо, что не попросили выбрать между ними двоими." - Пронеслось в моем сознании.

Мары и корабли

Статья "Мары и Эльфы" дополнена параграфом "Мары и корабли", в котором намечаются аспекты корня "нав", проясняющие его тесную связь с концепцией метафизического ужаса. В тексте рассматриваются популярные ныне понятия "корабля-призрака", в которых находят отражение архаические представления о внешнем мире, являющемся территорией духов.

Колдовская Халва

-У нас нет хлеба! - Прозвучал десятикратно усиленный микрофоном вкрадчивый голос пастыря. - Кто-то из служащих забыл заказать его!

В храме воцарилось веселое оживление, прихожан обволок тот специфический звенящий говорок, который появляется в прославленных театральных залах в паузах, собой знаменуя интеллигентную вдумчивость воспитанной аудитории, они обращали языки свои и с радостью поблескивали глазами.

см. далее Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто

Господин Готт

Представитель спецслужбы был полным молодым человеком лет тридцати, страдавшим легким дефектом речи. На правой стороне груди к майке у него была прицеплена табличка с подставным именем, богохульные буквы которого больно ранили отца Отто, остававшегося и после своего знакомства с Донной Изабель пламенным католиком.

-Herr Gott в прошлом году обратился к нам за помощью, как ему посоветовали в министерстве труда. Он прибыл из Палестины...

см. далее Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто

Архив Ватикана: из писем отца Отто

Что спелся я с великой грешницей, вменяется мне в вину, но позвольте заметить, что в семье у меня никто не пел и с ранних лет я был обделен той музыкальностью, которая свойственна певцу, и более того, даже в ситуациях, когда приличествует петь, будь то нахождение в душевой кабине или игра с детьми, ни разу за собой не замечал склонности к отвратительному на мой непросвещенный взгляд звукоизвлечению из слизистых трубок, составляющих тело человека с его внутренней стороны.

Я изучил вдоль и поперек трактат Дельрио...

см. далее Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто

Токката

-У меня есть мечта... - Какое-то глубинное сомнение заставило святого отца остановиться на полуслове. Он поправил воротничок, рассеянно глядя поверх голов, пока не встретился глазами со зрителем из лоджии.

см. далее Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто

Галантерейщик из Калькутты - Увертюра

В увертюре предпринимается зарисовка к образу Галантерейщика-дауншифтера из Калькутты.

Ростры и приходской священник

Настоятель одного сельского прихода, будучи уже в почтенном возрасте (на момент описываемых событий ему было 89 лет), стал в проповедях призывать прихожан к отречению от истинной католической веры, о чем стало известно из донесений этих самых перепуганных и чувствовавших себя оскорбленными прихожан.

Прибывший на место кардинал убедился в том, что во время воскресного богослужения пастырь обещает прихожанам мужского пола небесных гурий, а что касается женщин...

см. далее Донна Изабель - документация по странному делу отца Отто

Флагманский корабль Зигфрида

Гудрун стояла на носу и смотрела на волны холодного безграничного океана, напоминавшего рисунок пером - рисунок сумасшедшего художника, погрузившегося в тягостный бред, из которого нет возврата - он наносил тонкие линии и точки одну за другой, день за днем, месяц за месяцем, накладывая невесомые штрихи-паутинки, в беспорядке которых временами вспыхивала фотографическая четкость, но тотчас гасла, утопая в багровых сумерках. Зигфрид пригласил ее на корабль, увидев в ней великое предзнаменование несчастья, поразившее его до глубин души.

"Пройди-же вдоль палубы, покачивая блудоносными бедрами, и постой на корме, тряся юбкою проследуй к носовой части посудины, ибо не было еще такого у нас, чтобы принималось кораблями общество трутней."

"Каких трутней?" - Лицо Зигфрида исказила боль непонимания, тяжелый мыслительный процесс сверкнул по нему, как озарение молнии, и окаменел. Такими-же каменными были его усы и борода, оставлявшие на пальцах кровавые изъяны и полосы.

Как серая скала он висел на штурвале.

"Гудрун-Гудрун, стоишь ты на носу, и красивы следы трассирующих пуль вокруг тебя, круги на воде от прямого попадания бомб сладки, как чайная ложечка, которой кушали мед. Вот японский сверхвуковой самолет ударяется о недвижимую твердь, гудящую от удара, как колокол, он подпрыгивает тридцать восемь-тридцать девять раз, делая на воде блинчики; восемьдесят четыре-восемьдесят пять гудят весьма одуряюще, подобно шершням в разливах волос твоих, напоминающих ветряницу пшеничных полей или лесной сон полудня-полуночи."

Седина рано тронула волосы Зигфрида - ему было сто четырнадцать, когда телом уже напоминал стопятнадцатилетнего. Раньше он безбоязненно отходил ко сну и дремал как котенок на раскладушке и внутри печной трубы. Потом он стал думать, что назавтра не нужно будет просыпаться и это приободряло его перед каждым сном, пока не вошло в привычку - и тогда сделалось безразлично, прежде чем не обернулось другой своей стороной, которая, впрочем, тоже вошла в привычку и стала безразличной, а затем в стремлении изменчивости дней и ночей приоткрылась третья сторона - он понял, что погружаясь в сон, неизменно стареет, его курительная трубка разрушается, пока он спит, а жестокая рыба-прилипала разъедает стаей своей донные области корабля; с каждой секундой уходит все, что есть сейчас, да само сейчас ускользает, наподобие медузы, которую хотели высушить на память и положили на песок. От этого вся жизнь его наполнилась ужасом - им был на субатомном уровне пропитан весь процесс неумолимого ускользания, и даже если Зигфрид избегал сна - он научился вообще не спать - мгновения случайных задумчивостей или непроизвольных, а то и рутинных жестов выворачивались мучительной изнанкой своей - кровоточащей изнанкой ускользания, затухания и деградации.

Это выглядело как ребячество, юношеский идеализм, и матросы высмеяли бы Зигфрида, но он чувствовал, что все они когда-нибудь исчезнут, а с другой стороны каждый останется в одиночестве. Эти две трагедии не давали ему покоя и нередко, оказываясь в совершенно пустом зале трактира какого-нибудь богом забытого порта, он боялся повернуться спиной - пустые места вообще-то пугали его, а иногда он путался в них и испытывал сожаление о будущем тех темных сгрудившихся за стойкой фигур, которых кроме него не видел никто.

От терзаний он обратился к бутылке - тогда ему было девяносто - и научился возвращать время, но только на полдня. Долгие недели проводил он за бутылкой рома, которая вновь и вновь становилась полной, но возвращаемое утро на самом деле не было вечным - оно продолжало ускользать. "Ах если бы мгновение остановить, - твердил Зигфрид, изрыгая выпитое за борт, - но не теперь, а ближе к концу месяца, когда я буду себя лучше чувствовать."

Однажды, выпив еще немного той сладкой водички с легким привкусом не то древесины, не то сухофруктов, Зигфрид увидел на борту своего корабля дверь, которой, однако, не было на плане эвакуации. Зайдя в дверь, он очутился в лесу, где после выяснения отношений с дикой природой встретил Гудрун. Она напомнила ему Махасукхадакини, хотя по происхождению была из троллей и среди тех выступала, будто пава, в час ночи на лунных полянах росла, как лилия среди кустов белой и сиреневой сирени.

Мало сказать, что Зигфрид не сразу заприметил Гудрун среди цветущего многообразия форм. Он оказался в окружении белого шума, наполнявшего его трепетом. Терпкие ароматы трав, могучие запахи стволов, благоухание вспоротых областей земной коры были неотделимы от рева многомиллионной армии живых существ, от падавших в томительном мареве лучей солнца и луны и от тихого ветерка, от ощущения сломаной ветки под подошвою парусиновых бот; разъяренная хроматика стояла вокруг, подобно стенам воды, окружающей судно, летящее в водоворот.

Если бы Зигфрид обладал выдающимися когнитивными способностями, он мог бы заметить в непрерывности склада окружающей среды регулярную неравномерность, которая выражается через изменение коэффициента преломления всех волн, упорядочивающееся вдоль граней своеобразных ячеек. Ячейки эти вибрировали и вращались вокруг осей, формируясь вокруг Зигфрида в подвижную сферу. Модуляции их колебаний представляли собой видимо бесконечную систему матрешек, несущая-же частота граничила с Бездной, лежа на той как кисея безвидного тончайшего мрака.

Он увидел вокруг себя крапивные деревья, а углубившись в чащу их, нашел предупреждающую табличку, подтвержденную грозной девятиконечной звездой, в лучах которой гнездились буквы энохианской азбуки, а вокруг были выгравированы растения паразиты, одной капли сока которых достаточно для удушения жителей поселка городского типа:

"Не тронь меня рукою за листву и за ствол, но можешь взять за корень, который не ужалит тебя, и пересадить туда, где меня еще нет. Пусть в огороде твоем продолжу я свой род."

Разглядывая красные красные строки, доминировавшие во всей композиции и выстраивавшие вокруг картину лесной дикости, Зигфрид задумался и подпустил почти вплотную к себе какое-то движение, а когда почувствовал его, резко обернулся. Перед ним, а точнее за спиной у него находился старик, внимательно и шевеля губами читавший надпись. Ему было не менее девятисот лет.

"Как-же отвратительны старики! - Невольно покачал головой Зигфрид. - Они подобны неприятным паукам или бледноватой живой слизи океанских глубин или тем жутким розовым грибам, похожим на взбитое прогорклое масло. Дотронуться до них нам невозможно."

-Молодой человек, - по-старчески уверенно качая головой, молвил старик, - посмотрите на мой живот.

С этими словами он задрал грязную рубаху, выставляя напоказ белое, немного мокрое от пота морщинистое пузо, а затем похлопал по нему ладонью.

-У меня он такой отвисший и дряблый потому что я люблю покушать жирное.

Старик причмокнул губами, как это делают умудренные жизнью люди, и в голосе послышалось выразительное придыхание:

-У меня и пальцы-то все в жиру. - Он вытянул трясущуюся ладонь и помахал перед лицом Зигфрида, демонстрируя до мяса остриженные ногти.

-А знаете почему? Потому что у меня дома есть такие большие-большие куски жира и стоит мне захотеть покушать, я мну их пальцами и вдавливаюсь лицом, а потом катаюсь на животе по полу.

Старик еще раз покачал головой и вздохнул, укоризненно глядя на Зигфрида.

-У меня и лицо все заплыло. - Продолжил он спустя минуту, поворачиваясь таким образом, чтобы показать сползающий на грудь потный зоб. - И половые органы у меня втянулись в тело, на самом деле образовалось нечто вроде влагалища, но это наверное оттого, что я очень стар.

Старик цокнул языком и поджал губы, пытаясь расстегнуть пряжку ремня.

-А ноги у меня тоненькие, на них не откладывается жир, поэтому я выгляжу как пузырь на гнойных палочках-растопырках. Кстати, желудок у меня слабый и кишечник не удерживает жидкостей, которые сами по себе сочатся из него наружу. Вы наверное заметили, что от меня пахнет и подумали, что перед вами нечистоплотный человек, но это не так...

Внезапно старик замолчал и уставился куда-то вбок. Выражение его лица менялось. Он оставил пряжку ремня и опустил рубаху на живот.

-Знаете что... - Он подозрительно посмотрел на Зигфрида. - Я думал, что встретил хорошего, доброго человека в лесу и хотел пригласить к себе. По праздникам я делаю такие пирожные, что просто уму непостижимо, из куска жира и большого количества сахарного песку. Из уважения хотя бы к старому человеку вы могли хотя бы кивнуть головой один раз хотя бы, но вы-же ненавидите меня и ненавидели с самого начала. Я оставляю вас тут одного и ухожу.

Сказав так, старик нагнулся и стремительно побежал, а спустя несколько секунд исчез в чаще, которую, как видно, знал как свои пять пальцев.

Пока он исчезал, что-то пришло в движение, словно это не старик преодолел некое расстояние, давшее ему возможность потеряться из виду, а само пространство провернуло невидимые ячейки свои, приоткрывшись таким образом, что пластины эти по-иному преломили то, что скрывалось там, ну а то, что там скрывалось, было похоже на то-же самое. Тем не менее, старик исчез за этими занавесями, юркнув в какой-то уголок декораций, и они закрылись за ним. Движение этих ячеек сопровождалось гулом, от которого по коже пробежали мурашки.

Зигфрид почувствовал это и оступился, рукавом невольно задев ветку крапивы, покрытую крупными шипами. Придя в соприкосновение с шелковой тканью кафтана, шипы изодрали ее в клочья, а Зигфрид удрученно покачал головой.

"Какой ты дурак, что разодрал кафтан." - Подумал он.

"Ты такой-же неуклюжий, как мужик, запрягающий телегу с одной оглоблей." - Это витало в воздухе. Птицы неожиданно замолчали, а в стволах что-то потрескивало и в этот момент на сцене появилась Гудрун. Как оказалось, она была существом достаточно сложным, экзистенциальные циклы которого заставили бы поежиться даже самого отпетого покойника, то есть такого, который был лучше и надежнее всех отпет, в результате чего достиг освобождения.

Половину жизни Гудрун имела формальное воплощение в виде строгих геометрических фигур, образовывавших матрешку, в центре которой находился изначальный Хаос. Она развивалась из протовибрации, производясь через границы гравитации, звука, электромагнитного излучения, теплоты и света, формируя образчики сути вещей, отражающейся в ячейках, которые фактически представляли собой одну из стадий ее манифестации. Другую половину жизни она питалась пустотою. Третью половину жизни она производила дрожь, накладывающуюся на ее несущие частоты. Но все три половины представляли собой только одну росинку в поле, на которое опустилось облако небытия - ее нежизни, на фоне которой сосуществовали десятки, сотни, а то и тысячи половин, складывавшихся во флагманский корпус.

-Зигфрид. - Сказала она, разворачиваясь и сворачиваясь ромбами объективной реальности. - Послушай, ты только что подумал об очень важных и серьезных вещах, но ты еще не знаешь всей правды. То, что ты назвал себя дураком и обвинил себя в том, что сделано, сделано по моему желанию, ибо ты выбран моим фаворитом, моим флагманским проектом номер один, тебе будет дано место в следующей фаланге за сумасшедшим стариком и другими производными моего легкого сна. Я обещаю остановить мгновение, как ты этого хочешь, и тебе откроется вечное блаженство вместе со мною, в виде одной фасеточки-придатка в матрице моего восприятия. Хочешь-ли ты служить мне фотоувеличителем, да или нет?

Зигфрид нахмурился и кивнул. Его завораживал таинственный полумрак обещанного и он знал, что этот шанс слишком несовместим со смертностью. Ему больше не нужно будет умирать.

-Тогда я приму эту обворожительную форму, - жмурясь от удовольствия сообщила Гудрун, - а всех матросов твоего корабля придется убить. Это необходимая первая жертва в горнило моей божественности ради причинения великого вреда, за который многие, о очень многие будут винить себя. Сладостно пей нектар огорчения, причиненного тысячам живых существ, пригубляй жгучее вино из остатков бокала моего, и тебе больше не нужно будет ничего, кроме меня.

Ростральный зал

Сегодня привели на допрос мужика, что пробовал прорваться в ростральный зал, прослышав где-то, что через него, де, любой простолюдин перейдет от этапа подготовки к непосредственному следованию по Пути.

см. далее Донна Изабель - документы по делу отца Отто