Негоже гулять по райскому саду с тянущимися ногами

Во сне с телом моим случилось пренеприятнейшее, у него начало тянуть ноги - то в одну сторону потянет, то в иную, то в третью, а четвертой не дано, учитывая, что мир наш, о боже мой, трехмерен. Не было бы счастья, утверждает народная мудрость, да несчастье помогло. И вот эта самая страшная для органической жизни вещь, тянущиеся ноги, из-за которых люди пускают себе пули в висок, стоит им услышать название сего недуга из уст домашнего врача, вот эта вот язва сыграла добрейшую ноту, как бывает, если вы слушаете симфонию и внезапно слышите в ней что-то благозвучное, потом стараетесь найти это, чтобы, уподобляясь собаке, повторить ситуацию, в которой вам было весело, тепло и уютно, ищете, но не находите, потому как хорошая нота на деле была ошибкою звукооператора.

Патруль Сатанистов

С некоторых пор на улицах Москвы можно встретить этих суровых молодых людей в черном. Перекошенные, густо покрытые мелом и сажей лица привлекают к себе внимание прохожих, а гортанное хриплое скандирование, как кажется, способно прогнать с улиц города даже мертвеца, не соответствующего четким моральным представлениям, которые ставят во главу угла участники Сатанинского патруля. В группе всегда по пять человек, формирующих звездочку - древний символ сатанизма. Молодые люди безоружны, но в любой момент готовы дать отпор захлестнувшему столицу добру. Мы встретились с Ильей - вожаком одной из звездочек, и попросили ответить на несколько вопросов.

Ангелок

Сергей Иванович не мог поверить своим глазам: то, что он увидел, переворачивало его представления - не о чем-то определенном, а обо всем, потому что увиденное относилось, как оказалось, к области формирования фундамента его жизненных установок.

С самого начала жизненного пути Сергей Иванович сформулировал для себя два принципа: 1) ничему не удивляться; 2) все понимать наоборот.

Неотвратимость депопуляции

Третьего дня я видел старца с музыкальным инструментом, который поначалу показался мне причудливыми гуслями. Осмотрев прибор, я понял, что ошибался. Инструмент имел конструкцию необычную, напоминая не то мандолину, не то балалайку, гриф которой был укорочен и целиком размещался на резонансном корпусе, в верхней его части выдаваясь лишь на несколько сантиметров.

Позднее я узнал, что старик сий был злым демиургом, а значит наоборот - добрым, при помощи же своей чудо-мандолины, глядя на которую, нельзя отделаться от мысли, что вот перед нами самый идеальный инструмент, он планировал уничтожить человечество. При помощи искусства, требующего жертв. Как яростная и милая бестия - душка и симпатяшка - выскочило искусство из эбонитового грифа и полетело тихим ветерком, разинув сладкий ротик и язычком цок-цок.

Позднее музыкальный старец прислал мне описание своего квеста, которое я вставляю копипастом ниже.

Умный мужик и гордыня

В прежние времена Петр охотно мастерил что-нибудь своими руками. Обладая отличным глазомером и владея инструментом, он в доме своем чего только не сооружал - то полочку пристроит на стену, то починит ножку у старинного кресла - да так что до следующего раза ножка прям как влитая. И снег он любил убирать по утрам - рано-рано, когда хрустальная ночь едва сияет голубизною заутрени, там вдали в нежной глухоте прокатывались сладостные желтые огоньки могучих комбайнов, а Петр выйдет на крыльцо, поплюет на ладони и и подметет снег - по сравнению с комбайном, казалось бы, сделать он может не так уж и много, а все таки свой дворик у него всегда к восходу солнца сиял чистотой, как в тех сказках про европейские города, улицы коих моют шампунями.

Всем хорош был умный мужик, да вот только предался он страшному греху - гордыне. И через раз повторял - между делом - паразитное словечко "я", прямо как попугай. "Я делаю так-то и так-то" или "вот я подмел двор и смотрю..." - гадостные изречения поганили рот его. Или говорил он так: "я посадил весной семечко, а получил дерево". Все хорошо, но зачем-же ты, добрый человек, сквернишь язык свой, вместо того, чтобы сказать: "кто-то неведомый мне, например, посадил семечко и кто-то получил дерево"?

Короче говоря, жил он так в полном неведении и был одержим демонами глупости, покуда не приключилась с ним такая история. Вкратце, вышел он во двор зимою мастерить кормушку для птиц небесных, а сам весь кривится от гордыни, изнемогает от того, что не к кому обратиться со скабрезными речами, но все-таки, стиснув зубы, мастерит. И прилетают тут скворцы откуда ни возьмись (а их послал Дьявол, решивший испытать мужика), и прыг в кормушку - да давай клевать невидимые крошки. Ходят, будто павы, по кормушке, и глазками на Петра стреляют. Ну тот поглядел-поглядел на них да возьми вдруг и умри.

Ну вот, умер он, короче говоря, на этом самом месте, а дело зимой было и подходят к нему ледяные кобылицы-снеговицы, окружают, дышат морозом. Он, не долго думая, к ним обращается:

"Я вот смастерил кормушку на днях. Не может это как-то быть связано с вашим появлением?"

На ваш взгляд, вопрос его прозвучал странно, но с точки зрения мертвых он логичен и имеет свой резон.

"Сам что-ли?" - Отвечали ему снеговицы, а они были отлично подкованы во всяческих диалектических ремеслах и знали, как поставить в тупик простого мужика-труженика.

Тот развел руками и не нашел ответа на этот вопрос.

"Тогда спросим иначе." - Одна из них пододвинула лицо вплотную к Петру и не мигала. - "Был ли ты единственным, кто смастерил эту кормушку?"

А подруга ее говорит:

"Петр-Петр, несчастный ты человек, сколько мало жил и сколько мало умирал. Не было у тебя времени, чтобы увидеть дальше собственного носа. Ведь ты был не единственным экземпляром. Видишь ли, ты был лишь одним из многих дублеров."

И показывают ему тогда какого-то лохматого старичка о множестве рук и голов, и старик важный - медленно ползает по паутине ледяной да совершает руками какие-то пассы. На посторонних не обращает никакого внимания.

"А это твой хозяин, Петр, и ты ему, стало быть, не пригодился."

Старик тот и был Дьяволом, что на дублеров своих, как выяснилось, и насылал всякого рода мерзости, какие изобретал своим титаническим умишком. Великий изобретатель был этот дедуля и четкий рационализатор.

Пылинки росы

Перед наступлением безвидного времени, эпохи тьмы, поглощающей все виды информации, сотрутся линии разграничения, и уже не будет животное тем четвероногим, каким раньше, и двуногое не будет двуногим, и машина, работающая на фабрике, не будет собою, и манекен в витрине будет совсем не тем манекеном. И святые предпочтут лишь казаться, до последнего настаивая на рамках приличия, но в сердцах у них пылает разложение, и в этом отношении их сердца как пылинки росы, незримой, но уже существующей.

Тогда падение нравов войдет в каждый ум, и знойные рыцари Всенизшего втайне станут творить добрые дела. Разрубая узлы, они будут скрывать слезы раскания; они начнут верить в крупицы лжи, преподаваемой их наставниками-демонами; в их глазах под опущенными веками будет читаться человеческое чувство; они начнут попустительствовать низшим тварям - людям, которые для них как рабы, - допуская всякого рода точки зрения; в ответ на косой взгляд провозглашая проклятие, насылая порчу и массовый мор, в душе они будут сомневаться, настоящая гордыня покинет их, заносчивость и высокомерие, слепое сознание персонального превосходства выродятся в то, что потребует философского обоснования. Картины сентиментальные и очаровательные, призванные продемонстрировать смрад человеческой расы и еще более вознести сознание собственной избранности, станут запутывать, трогать их за живое, вводить в недостойный гипнотический транс, вызывать низменные религиозные эмоции. Вместо того, чтобы блаженствовать весь отведенный век, они начнут задумываться о ложных ценностях - долге, праве, ответственности. Личное благо уже не будет ставиться на первое место.

Бессмысленная жестокость уже не будет так бессмысленна. Бессмысленная ложь ради лжи не будет только ею одной. Наконец и ложь ради благой выгоды потеряет свое первозданное благоухание. Солгать - чтобы наказать, чтобы поставить себя выше всех, чтобы получить заслуженное благо, чтобы отвлечь и запутать - провести четкую политику лжи, которой можно насладиться в черноте своего великого сердца - это искусство во многом будет утеряно.

Перед наступлением космической ночи появятся те, которые предпочтут хрюкать и ворочаться у лоханей с человеческими существами, разыскивая искренних чувств, искристых ответов, искрометных прелюдий спасения. Они забудут о черноте в сердце, о гнетущем страхе, против которого, как против океанической бури, зло смеялись их благородные предки. Собственная обреченность станет занимать их, ложная судьба мира вовлечет их в порочный круг.

"Погодите!" - Станут твердить они. - "Мне хотелось бы провести в землю блаженных вон ту ядовитую змейку - я видел ее в придорожном бурьяне. И еще вон ту водяную крысу, чья милая мордочка напоминает мне о той маленькой мышке, и вон о той, и вон о той."

Так происходит распад сильнейших, надежнейших пасынков преисподней. Храня внешнюю строгость, они будут запутанны, в их умах зародится вопрос: "почему? зачем? откуда мы все пришли?" Лишь поверхностным станет их удовольствие от зрелища мук грешников, лишь мимолетной радость, должная пылать как звезда в момент отрубания лишних рук всем врагам. Когда ничтожные пресмыкающиеся после тысячедневных молитв сумеют поразить их фейерверком из трех спичечных головок, они уже не будут действовать молниеносно. Вместо того, чтобы раздавить в самопоглощающей слепоте все вокруг, они станут формулировать вопросы, основанные на желании разобраться в том, что никогда не было достойным их величия, их могущества, их божественности.

Миллиарды лишних тварей населили мир в дни конца, но тех, которые правят вселенной, их воплощения можно пересчитать по пальцам левой руки, но и эти похожи на призраков, блуждающих впотьмах. Поистине, их всего пятеро - тех, которые воскреснут во плоти, тех, которые никогда не рождались. Каков вкус глотка из чаши блуда, собранной труженниками бесчисленного множества миров?

Самые стойкие, самые праведные уже не бахвалятся близостью, уже не заносятся мысли их оттого, что сидят в доме пира. Уже не мнят они себя царями над гирляндами миров. Уже мало в душе у них бесстыдства, настоящего порока, смелости, достойной проклятого преступника. То, что полагалось делать святым, ныне становится работой шутов. Но никто не изменит порядка вещей, не исказит последовательности вех. Все шуты налипнут на подошвах и будут отерты о металлическую скобу при дверях запустения. Падшие, деградировавшие, погрязшие в последних временах, утерявшие дьявольский облик, потратившие миллиарды лет на тщету, утопившие святость в нигде и в никогда, воскреснут во плоти, в роге от рога и в копыте от копыта Всенизшего. Они никогда не будут спасены. Их нельзя обречь ни на что, ни на зачем, ни на почему.

Эта темная эра грядет, она уже тут, и вы носите на плечах ее ангелов, точите косы для них. Но вы еще об этом не знаете, ни о чем из этого - не знаете совершенно ничего.

Под ружьем

-Ввиду непрекращающихся угроз и провокаций со стороны Китая мы сформировали из нашего народа крестьянскую армию. - Сказал Староста.

Сказание о всенизшем судилище

Сказывали, а может я сам это видел, сейчас уж не упомню всего в ослеплении величия диавольского, коим освящен весьма славно, итак, сказывали, что ко престолу великаго князя усть-темноводскаго водили на судилище молодцев-богатырей на тему того, чьим из ихнего семени оплодотворить дочурку великокняжескую для благого зачатия.

Один молодец сразу-же хвастает, мол, я такой могучий, что без сомнения осеменять надо мною.

-В чем-же сила твоя? - Спрашивают прислужники (сам великий рта не разевал).

-Я, - говорит, - княже, мгновенно мост любой возведу за секунду между безднами.

Велит князь наградить подвижника сего мешком драгоценных камней и гнать прочь.

Следующий богатырь высок ростом, смуглокож, лице выточено из благороднейшей скальной породы, рук около тысячи и каждая в гипнотический слагается жест.

-В чем твоя заслуга перед силами Всенизшего? - Вопрошают прислужники.

-Я могу создать что угодно ex nihilo. - Спокойно отвечает богатырь.

Велит князь выдать ему по чародейскому перстню на каждую из рук и сопроводить к выходу.

Долго-ли, коротко-ли, заявляется тень какая-то. Уж на что великий князь зорок, а даже он вынужден был прищуриться и не сразу увидел эту тень.

-В чем твоя заслуга? - Монотонно вопрошают прислужники.

Так мол и так, говорит, я недавно закончил большой свой труд, лет семьсот или тысяча двести тому назад. А заключался мой труд в следующем: с самого начала послали меня на одну окраину проведать старика моего, ну по отцовской линии предка, он там оказывается жил. Велели передать ему записку от матушки моей. На дороге-же пылинка лежала окаянная и черт дернул меня за язык подуть на нее. Не сдвинулась бестиальная пылинка с места своего и стал дуть я еще сильнее, а потом руками трогать ее, а потом путники на помощь мне пришли, были дам девицы красивыя, какие на странных тропах иногда встречаются вам, и совместно мы двигали пылинку, но та ни в какую. Много было у нас соображений о путях сдвижения ее, и пару из них я высказал, мы посовещались и понемногу стали выполнять план, считая, что если не выйдет одно, то будет время попробовать по-другому. И конечно я был прав если не в одном, то в другом, потому что в один прекрасный день пылинка начала мало-помалу сдвигаться с мертвой точки. А все переломилось радикальнейше, когда набралось нас в рабочей группе триста миллионов единомышленников, а потом пришла...

-Малый сий от Нас! - Раздался грозовой голос великаго князя, который много дней хранил молчание. - Подведите его к престолу!

И вот, не дав теневому богатырю закончить, ведут его к престолу и венчают на семяположение, все как водится, со всеми церемониальными формальностями, а князь в конце рукой своей великолепной осенил богатыря и улыбнулся зловеще.

-Садись на подлокотник престола! - Приглашает избранника. - Заслужил ты милость нашу, посмотри-же и ощути, как славен престол!